В реальной жизни такой человек, как Дэниел Лафайет ни за что бы на нее не посмотрел; в реальной жизни такой человек, как Дэниэл Лафайет вообще не подозревал об ее существовании. В реальной жизни он вовсе не был бы снобом или кем-то таким, нет, не подумайте, что Эдди может про Дэнни плохое подумать хотя бы - но… они просто из очень разных миров. Даже если бы она убирала его квартиру - или его соседей, или его друзей - он бы вовсе ее не заметил; не увидел бы, ведь никто не видит пылесосов, метелок или швабр, пока в них нет необходимости, не так ли?
А когда замечают все же - замечают лишь функцию, и, наверное, так оно и правильно, так и должно быть. Эдди, наверное, большего и не заслуживает, так ведь? Она заурядная, она ни на что не способная, она убогая и жалкая, и тупая, и это к лучшему, что для таких, как Дэнниэл Лафайет не существует таких, как Эдди Ньютон - они заслуживают большего, эти Дэниэлы.
Но когда мир идет к чертям, правила игры меняются. Эдди сидит на кровати, грызет ногти - кровавые лунки вокруг, она уже сгрызла и пластинку, и вокруг все отрывая лохмотья кожи - и думает об этом. В реальном мире, Дэнни бы ее не заметил. В реальном мире он никогда не пригласил бы ее на свидание. В реальном мире они едва ли бы перекинулись хотя бы парой слов - быть может, формулами вежливости в лифте какого-нибудь многоквартирного дома в центре, но не большим.
В реальном мире, у них никогда не было бы ребенка. В реальном мире у него бы был ребенок - от хорошенькой девушки с дипломом колледжа, учительницы или медсестры, от очаровательной хохотушки в красивых платьях, или, может быть, от кого-то вроде Вивьен Ред, красивой, смелой и умной.
То, что Эдди реальной называет - это свет до конца света, это ее глупое, бессмысленное неприятие произошедшего. И вот вроде в той, реальной, жизни ей нехорошо жилось - одиноко, грустно и непросто, и ее вообще никто не замечал (кто видит таких, как она? И нужно ли их видеть?), а теперь лучше, потому что теперь у нее есть Дэнни, у нее кто-то есть, в первый раз в жизни, но все равно - иногда ей грустно, что тот мир вернуть никогда не получится.
В том мире, она знала - пусть и в теории, - что можно сделать, чтобы не потерять Дэнни. Ей бы понадобилось пять сотен долларов и визит в Центр планирования семьи, ей бы понадобилось пару часов, и больше ничего не имело бы значения. Он бы даже не узнал.
Дэнни - он многого не знает; она не врет ему, нет-нет-нет, не стала бы врать, но о слишком многом говорит обтекаемо и очень-очень мало.
О маме. О семье. О жизни “до”. О том, как буквы бегают перед глазами непослушно, и с каким трудом поддаются дрессировке. Он знал, что ее мама умерла, но не знает, каким человеком та была; он знает, что Эдди не закончила образование, но она не говорила о том, касается это школы или все же колледжа. Он знал, что она работала помощницей по хозяйству, но едва ли осознавал, какая беспросветная убогость за этим скрывалась.
А если бы осозновал - то не посмотрел бы на нее уже из брезгливости. И это было бы… нормально, правильно. Эдди не заслужила Дэнни, она недостаточно хороша для него.
Особенно острой эта мысль становится, когда она слышит стук в дверь; притвориться, что ее здесь нет? Это выиграет ей пару часов - хотя он обязательно вернется к вечеру, они уже давно проводят почти каждую ночь друг с другом, хотя формально вроде как у него своя комната. Но вечером только хуже станет, вечером она будет совсем не своя, потому что в голове все время будут мысли об этом - о ребенке, и о том, что она недостойна ребенка от Дэнни. Это как с болячкой - пластырь надо снимать рывком, иначе будет очень-очень больно.
Эдди открывает дверь тихонько - и Дэнни буквально врывается; в этом он весь, в порывах своих, в страсти. Она вдыхает его аромат - сухая трава, пот, мох и порох; радостно почти утыкается носом в грудь, чувствует дрожь во всем теле.
Это последний раз, когда он ее обнимает - ведь правда? Она не хочет отрываться, она готова всегда-всегда-всегда так стоять, лишь бы рядом с ним, лишь бы он позволил ей быть близко, но через несколько мгновений (это всегда происходит слишком быстро) Дэнни отстраняется.
Он все понимает сразу. Не надо было его пускать, надо было подождать хотя бы пару часов, может, все как-нибудь.. ну… само собой разрешилось. Так ведь бывает, да?
Всхлип. У него сложный день. Эдди сделает этот день еще хуже. Он ее не простит, ни за что, Эдди его подвела, подставила… по телу проходит дрожь, в горле комок - и наружу он выбирается еще одним - яростным и полным слез, прорывающимся влагой наружу - всхлипом. Она судорожно прячет глаза, голову склоняет так низко, что это превращется в карикатуру на поклон.
-Прости. Прости, прости, прости, прости… - это ничего не исправит, она все испортила. - Я беременна. Я не хотела этого, прости, пожалуйста… - под конец она ревет так горько и отчаянно, как не ревела с самого детства. Что ей теперь делать?
- Подпись автора
